Стекло поддалось не сразу, пальцы соскальзывали, руки давно уже плохо его слушались. Старик поддел край ладонью, стекло отошло в сторону, и под ним оказались две кнопки. Красная уже вдавлена, осталась синяя. Садиться он не стал, знал, что если сядет, обратно уже не поднимется. Поэтому так и стоял, навалившись на край пульта, и смотрел на синюю кнопку сверху.
Воздух доходил только до середины груди и дальше не шёл. Сердце то частило, то проваливалось куда-то совсем, и в эти провалы по краям зрения натекало серое. Девяносто один ему, может, и три. Он давно перестал считать. Всё равно до следующей зимы не доживёт, тут и считать нечего.
Он поднёс палец к кнопке и опустил. Поднёс и опустил. Палец не шёл вниз, и всё.
Рыбу он доел две недели назад. Последнюю, из аквариума. Она ещё билась, когда он её ел. Или это ему приснилось. В последнее время он уже не всегда разбирал, где сон, а где нет. Аквариум так и стоял пустой, подсветка в нём ещё работала и тихо гудела, воды осталось на донышке. Больше в этих стенах никто не дышал. Только он.
Синюю он нажимал три раза за всю жизнь. Красную не считал. Красная — лёгкая, красная — это просто «нет, не то, убрать». А синяя каждый раз спрашивала его одно и то же, и он каждый раз не знал, что ответить.
Нажимать её оставил отец. Точнее, не научил, а оставил запись. Старик до сих пор держал её на дальнем экране, иногда гонял по кругу. Не ради слов, слова он знал наизусть, а чтобы смотреть на лицо. Отец на записи был моложе, чем старик себя помнил, и говорил быстро, будто куда-то спешил.
Наверху ничего не осталось, говорил отец. Всё, что дышало, уже не дышит. Мы последние, кто видел это сам.
Дальше шло про протокол: красная стирает, синяя запускает заново, система возьмётся в восемнадцать, раньше не выйдет, не пытайся.
Потом отец вставал и уходил из кадра. Он тогда полез наверх проверить сам, правда ли там пусто, и обратно в кадр уже не вернулся. Эту часть старик не перематывал никогда. Просто ждал, пока запись сама дойдёт до пустого стула, и выключал.
Родные у него теперь были такие: пустой стул в записи и несколько лиц, которые он боялся забыть и поэтому иногда называл вслух по именам, проверял, не перепутал ли. Рыбку он тоже звал по имени, именем сестры, хотя сестра ли это была, он уже не ручался.
Первый раз он нажал в восемнадцать, хотя рвался в четырнадцать. Тогда он уже понял, зачем он тут, бегал к пульту и давил, а система не бралась. Малолетним нельзя.
Он отходил к мониторам и смотрел на тот мир по ту сторону стены. Мир он помнил плохо, не знал даже, настоящие это воспоминания или приснились в детстве.
В восемнадцать система взялась. Пошла основная программа, пустошь начала обрастать жизнью. Первая волна. Он тогда просидел у экранов несколько суток, не отходя.
Через год, день в день, он нажал второй раз. Ему показалось, что всё встало, что программа заглохла и ничего не растёт. Он сделал как в протоколе: красная стёрла, синяя подняла резервную.
Резервная поднялась сразу, ждать не пришлось. Чрезвычайно агрессивная, с быстро эволюционирующими паразитирующими видами. Твари менялись на ходу, за ночь становились другими и принимали настолько уродливые формы, что старик отворачивался от экрана. И всё равно нажал. Недолго думал: красная, потом синяя, в третий раз.
Третий мир он держал дольше всего.
Поначалу там было тихо. Из пустоши лезла зелень, твари друг друга не рвали, приглядывались, прилаживались. Старик знал в том мире каждую низину и каждую стаю, сидел у экранов годами и спал в те годы ровно, чего с ним ни до, ни после не случалось.
Так прошло лет пятьдесят, может, шестьдесят.
А потом, как всегда. Один вид оказался чуть быстрее прочих, разросся, вытеснил остальных, перекроил под себя низины, которые он помнил ещё голыми.
Сколько бы раз он ни жал эти кнопки, в итоге всё равно появлялся вид, который доминировал над местной экосистемой и подчинял себе все остальные.
А под конец они стали задирать головы вверх, на горы, на его гору. Камера у подножия однажды поймала их у самого входа в пещеру. Они стояли и смотрели прямо в объектив, прямо на него.
Нынче утром он в последний раз прошёлся по тому миру глазами и накрыл красную ладонью.
Стёр.
Все те кадры, что он копил десятилетиями, тысячи камер — всё разом в ноль.
И вот он снова тут, над синей. Палец поднял и не опускает.
Красная уже сделана, назад хода нет. Остаётся запустить следующий. Какой выпадет, он не выбирает. Не ему решать, какой.
Хотелось бабочек.
Он помнил только бабочек. Маленьким ребёнком гонял их на лугу, когда цивилизация ещё была на самом пике. Это было до пещеры, до отца, до всего.
Если бы в новом мире опять завелись бабочки, думал он, значит, пошло правильно.
Только вместо бабочек каждый раз появлялся тот, кто подчинял себе остальных.
Палец висел над синей.
А если этот мир вообще не стоит того, чтобы заводить его заново?
От этой мысли его повело. Он охнул и осел на синюю кнопку, крепко обхватив руками защитное стекло.
Крошка Кью осторожно выглянул из раковины. Своей у него ещё не было, это была раковина его мамы, но сегодня его это совсем не беспокоило. Солнце грело сильнее обычного, еды в озере было в избытке, а из горы неподалёку снова гудели машины — просыпалась новая программа возрождения.